Logo little

Авторы

Я.З. АСТАНОВСКИЙ: 8 мая 1945 года мы всех погибших вспоминали поименно

Я.З. АСТАНОВСКИЙ: «8 мая 1945 года мы всех погибших вспоминали поименно»

Подготовка материала: Иван Горбунов
18 ноября 2011

Война – тяжелое слово для всех её участников. Каждый день, проведенный в бою, глубоко врезается в память. Спустя столько лет полковник Яков Астановский может вспомнить каждого, кто воевал с ним в ту страшную войну.

- Яков Захарович, когда началась война, где Вы находились?

- Как раз закончил восьмой класс, в поселке Андреаполь Калининской области. Отца сразу же взяли на фронт. И я, в свои шестнадцать лет, остался за старшего в семье. Брат был на три года младше, сестра – совсем ещё ребёнок. Конечно, матери трудно приходилось с нами.

В июне 41-го мы жили надеждой, что война – это не надолго. Но когда 22 июля, я точно помню дату, немцы начали бомбить наш посёлок, мы поняли, что дело серьёзное.

Вскоре нам сказали, что нужно эвакуироваться: близится фронт. Подали эшелоны. Мы взяли с собой некоторые вещи - и на вокзал. Нас повезли в Калинин (Тверь), там распределили, покормили горячей пищей, а потом, не помню на какой день, посадили на баржу и по Волге-матушке отправили до Чебоксар.

Мать заболела плевритом. Для лечения надо было банки ставить – мы на барже собирали стаканы, у кого есть. Спирта не было; сворачивали газеты, поджигали и ставили ей банки.

Из Чебоксар мы отправились в деревню Кугеси. В колхоз пошли работать. Потом – учёба в школе, до 43-го года. Оттуда взяли меня в армию и направили в Чкаловское пулеметное училище (г. Чкалов - это нынешний Оренбург). Там я пробыл около года. У нас всё менялось: то минометчиков из нас будут готовить, то пулеметчиков. Мы с ребятами смеялись, что каждый день переходили из Европы в Азию. Там река Урал течет, само училище располагалось на европейском берегу, а занятия проходили в Зауральной роще, уже на азиатском. И утром, после завтрака, нас строем через мост – на другой континент. В апреле 1944-го я закончил училище.

На фронте

- На какой фронт Вас направило командование?

- В апреле 1944-го я попал на 1-й Белорусский фронт командиром пулеметного взвода. Там воевал, был легко ранен. Вскоре после этого меня назначили командиром стрелковой роты. И меня ещё раз ранило - уже покрепче. Отправили в город Пинск в Западной Белоруссии. Там я три с половиной месяца лечился, а оттуда попал в 274-й отдельный моторизованный батальон особого назначения (ОМБОН). Интересная штука тогда приключилась... В госпитале я познакомился с одним лейтенантом. Он мне говорит: «Ну сколько ты будешь ползать на брюхе в этой пехоте? Толку-то что?! Вот на 1-м Белорусском фронте есть один батальон – 274 ОМБОН. В задачи батальона входит форсирование водных преград, захват плацдармов и удержание их до подхода пехоты. Тяжёлое дело, но там ты видишь свой труд. Приезжай в наш батальон, там нужен командир пулеметного взвода, это твоя специальность». Девчата из секретариата госпиталя вместо «младший лейтенант 132-й стрелковой дивизии Астановский…» написали справку «младший лейтенант 274 ОМБОН Астановский направляется в свою часть» - и всё!

Опять на фронт! Приняв взвод, снова начал воевать. Во взводе – человек 20. И с этим батальоном я дошел до конца войны.Во всей Советской Армии всего 4 ОМБОНа было. На 1-ом Белорусском фронте всего один - наш.

- Много товарищей потеряли?

- Да… Мы же форсировали водные преграды. А при форсировании много потерь было…

Когда мы дошли до Берлина - расписался на Рейхстаге. Наш батальон 4-го мая расположили на центральном берлинском стадионе «Олимпия» с задачей воспрепятствовать высадке десанта армии немецкого генерала Венка. Мы там были с 4 по 8 мая, а никакого десанта не было. 8 числа вечером стрельба по всему Берлину началась. Непонятно, но вверх стреляли, кто из чего мог. И мы стреляли, кто из чего. А радистки наши, которые на связи сидят, говорят: «Война кончилась…» Наш командир, подполковник Бородин, приказал собрать маленький офицерский вечер. Помню, накрыли стол, чем смогли, и вот тогда-то это был праздник со слезами на глазах. Вспоминали погибших… 8 мая 1945 года мы всех вспоминали поименно.

- Расскажите, пожалуйста, о форсировании.

- У нас были американские машины «амфибии». Они идут и по земле, и по воде. Нас 3 роты – порядка 30 машин. Форсирование начинается затемно, потому что если будет светло, нас с того берега враз немцы перебьют. Ещё затемно заводят машины, звучит команда «вперед», и мы идём. Добираемся до нужного берега, выскакиваем из машин. Они идут обратно. Мы окапываемся. Лежать иногда приходилось практически в воде. Окоп выроешь, а толку-то никакого! При форсировании Одера, я заболел желтухой. Паршивая болезнь. До меня ею заразился командир роты, капитан Куприянов, и отправился в госпиталь. Как доложили командиру батальона, он говорит: «А кто же теперь в роте останется из офицеров? Лечитесь здесь!» Ну а тут форсирование. И что вы думаете? Когда форсировали, мы пролежали там часов 16, наверное. Сверху бомбили самолеты, немцы атаковали, а мы отбивались. И желтухи как ни стало!

День рождения

- Были ли острые моменты, когда Вы думали, что уже не выживете?

- Особенно тяжело было в пехоте. Меня назначили командиром стрелковой роты - имел почти сто человек в подчинении. Все они старше меня по возрасту, у многих семьи, дети. На мне была ответственность за этих людей.

Были моменты, когда я боялся. 23 августа меня ранило, осколок попал в ногу. Меня перевязали, хромаю, но не иду ни в какой госпиталь - ротой же командую, младший лейтенант. Ну и 25 августа вечером меня вызывает командир полка и говорит: «Ты учился в училище много, грамотный. Хочу поручить твоей роте большое дело». Берет карту и рассказывает: «Вот впереди лес. За лесом поляна, метров 400, наверное, и деревня. Скоро начнётся армейское наступление. Нашему полку приказано взять эту деревню. Как её взять? Я решил таким образом: ты со своей ротой на рассвете без стрельбы проходишь этот лес; и через эту поляну врываешься в деревню и захватываешь её. Если только выполнишь задачу, даю тебе слово, представлю к Герою». Мне только 19-й год, с воодушевлением говорю: «Возьмём деревню!»

Рано утром мы проходим этот лес, а в лесу стоит немецкая артиллерийская батарея. Сидят немцы и из котелков кушают. Нас никто не ожидал – без стрельбы же идём. Как ворвались, они только руки подняли вверх. Времени нет, я говорю, чтобы солдаты вытащили замки с орудий, чтобы обезвредить батарею.Выделяю трех человек, чтобы пленных немцев отвести, вырываемся из этого леса, впереди деревня, и на «ура» туда бежим. Вдруг откуда ни возьмись, справа три немецких танка! Начинают стрельбу по нам вести... А мы вперед, только вперед, больше некуда. Вот я бегу, смотрю на солдата, он тоже бежит. Жить-то хочется - и он старается не вырываться вперед. И вот, наверное, метров за сто от деревни – мне в бедро сильный удар. Я раза три перевернулся через голову и больше ничего не помню, отключился.

Я проснулся через день. Глаза открыл - тишина. Стоят палатки, сёстры ходят в белых халатах - понял, что это полевой госпиталь. Я лежу на траве забинтованный, подо мной одеяло подложено. Посмотрел так, огляделся. Сестра увидела, что я пытаюсь приподняться на ноги и подбежала: «Сейчас я вам завтракать принесу!» И несёт мне гречневую кашу. Говорю ей: «Сестричка, а какое сегодня число?» - «28 августа». - «Не может быть!» - «Почему?» – «Мне сегодня 19 лет…»

Тогда она говорит: «Не может быть!» Я лезу в карман, из гимнастерки вытаскиваю удостоверение личности, даю ей посмотреть. Сестричка мне: «Погодите, не кушайте!» Убежала, а потом несет мензурочку медицинского спирта: «С днём рождения!» Я спирт этот выпил, кашу покушал, вскоре машину подали. Погрузили раненых в санитарный поезд в белорусский город Пинск. Оттуда-то я и попал в ОМБОН. Когда был в госпитале, писал в свою часть. Но так ответа не получил, взяли мы ту деревню или нет.

- Ваша семья всю войну находилась в Чебоксарах?

- Когда освободили нашу местность, семья уехала опять в Андреаполь. Я им писал. Так мы нашли друг друга. Отец потом с фронта пришел, раненый. Его в Великие Луки перевели, когда война кончилась. Семья туда и перебралась…

- Когда Вы впервые, после войны, встретились с родными?

- Это был март 1946 года. Я в Германии служу, лейтенант, дают мне отпуск. Я добираюсь до Великих Лук, никто меня не ждёт. Приезжаю рано утром. Выхожу с чемоданчиком и вещмешком. От станции до города 3 км, автобус не ходит. Подходит ко мне мужичок с саночками: «Давайте чемоданы, отвезу. Мне деньги не нужны, талоном заплатите». Нам, офицерам, давали талоны на получение продуктов. Договориваемся. Это было воскресенье. Идём, он рассказывает про город, впереди рынок. Я говорю: «Давай подальше, вдруг мать на рынке, увидит и плохо станет: сколько лет прошло!».

Добираюсь по адресу, рассчитываюсь. Поднимаюсь на второй этаж, стучу. Открывается дверь, и брат, он в 10 классе учился, единственное, что смог сказать: «Кого я вижу! Кого я вижу!» А у меня шапка, шинель, пистолет. И сестрёнка выскакивает и как бросится мне на шею. Мать на кухне была, коммунальная квартира, в одной комнате они жили. Мать идёт, думает, что такое. Видит меня. Я говорю: «Ну здравствуй, мамаша, принимай сына в гости!» Бросается мне на плечо и плачет…

И ведут меня в комнату. Полати отгороженные, столик срубленный, вместо стульев - чурбаки. Я спрашиваю: «Где отец?» - его не видел с 41-го года. – «Да пошел по делам, он работает, придет скоро». Я раздеваюсь. Ну, они рады, Господи Боже мой! Когда видят в окне, что идет отец, прячут меня за занавеску, а сами садятся. Отец приходит, и первый вопрос: «От Яши писем не было?» – «Нет, не было»… и улыбаются. «А что улыбаетесь?!» - «Мы не улыбаемся», – отвечают. Я через щёлку вижу все, не выдерживаю, занавеску в сторону, вылетаю навстречу: «Здравствуй, батя!» Он бросается ко мне, слёзы… Я вытаскиваю пачку «Казбека» и закуриваю. И отец тоже, хотя недавно курить бросил.

Комментарии