Logo little

Авторы

Г.И. НОСОВ: На стеллаже лежал первый в мире броневой лист, прокатанный на блюминге

Г.И. НОСОВ: «На стеллаже лежал первый в мире броневой лист, прокатанный на блюминге»

Подготовка материала:
22 августа 2013

Вспоминает Григорий Носов (1905–1951 гг.) — легендарный «народный директор» Магнитогорского металлургического комбината в годы Великой Отечественной войны и послевоенного восстановления, дважды лауреат Государственной премии СССР, «стальной король России»...

Разгар дискуссии

Первая военная задача нашего завода сводилась к следующему: в кратчайший срок смонтировать эвакуируемый с юга броневой стан (толстолистовой стан «4500» с Мариупольского завода имени Ильича) и начать катать броню. (ММК не имел станов, предназначенных для проката броневой стали — ред.). Весь технический персонал был мобилизован. Возник ряд проектов, где установить стан. Оказалось, что он всюду будет мешать нормальному производству. В моем кабинете разгорелся горячий спор, на каком варианте остановиться.

В разгар дискуссии появляется озабоченный заместитель главного механика комбината Николай Андреевич Рыженко. Он, один из наших старых кадровиков, знает каждый уголок завода, каждый кран и стан. Рыженко всегда там, где более всего нужен. Он всегда находит самые неожиданные выходы из трудных положений.

— А ваше мнение каково, где мы поставим стан? — спрашиваю я Рыженко. Он будто собирается с духом и говорит:

— Где бы мы ни поставили его, он будет не на месте. При этом на монтаж стана уйдет слишком много времени, а его у нас нет… Вы слышали сводку.

Этого я от Рыженко не ожидал. Не думал я, что он впадет в панику; мне хочется его оборвать, даже накричать на него. Еще не хватало, чтобы наши работники пытались ревизировать решения Москвы! Но на какой-то миг я сдержал накипевшую во мне ярость и хорошо сделал. Рыженко продолжает излагать свои мысли:

— Я уверен, что мы можем гораздо скорее в больших количествах получать броневой лист.

— Каким образом? — почти кричу я.

—Будем броневые листы катать на блюминге.

Все буквально поражены.

Ни одной идеей нельзя пренебрегать прежде, чем ее всесторонне не изучишь, не проверишь. Тем более идеей Рыженко. Он имеет право на внимание. Завод ему многим обязан: многие сложные механизмы переделаны по его проектам. В этом человеке сочетаются тонкий конструктор и отличный организатор.

— Вы хорошо продумали этот вопрос? — спрашиваю я его.

Рыженко не привык бросать слова на ветер. Он понимал, какое впечатление должно произвести его предложение, и на совещание он пришел, вооруженный техническими доводами и расчетами.

Первое, что натолкнуло его на эту мысль, — габариты блюминга, они допускают прокат листа. Второй вопрос: хватит ли у блюминга мощности на обжатие столь твердой стали? На него Рыженко также ответил утвердительно. Наконец, как кантовать (переворачивать) заготовку и убирать готовый лист? У Рыженко для этой цели были наготове простые, остроумные приспособления. Он тут же излагает все свои доводы и предложения, демонстрирует эскизы. Все убедительно!

Прошло совсем немного времени с тех пор, как третий блюминг был пущен. Мы долго не могли налюбоваться им. Такой красавец! Он сделан на нашем Уральском заводе тяжелого машиностроения и даже внешне кажется солиднее, мощнее ранее установленного немецкого блюминга. Рыженко подчеркивает и это.

— На том блюминге, — говорит он, — я бы не решился предложить катать броню, а на уральском можно, вполне можно.

— Теперь все взоры обращены на начальника блюминга Царакова. Но он даже не дает себе труда, как следует подумать. Не дожидаясь моего вопроса, он вскакивает и, страшно возбужденный, заявляет:

— Это немыслимо! Это нелепость! Блюминг полетит ко всем чертям! Листы на блюминге — это фантазия, которая плохо кончится!...

— Почему же это все-таки немыслимо? — как можно мягче спрашиваю я.

— Да потому что ничего похожего никогда нигде не делали! Потому что нажимные винты не выдержат! Потому что двигатель недостаточно мощен для этого! Блюминг не для этого предназначен. Вы ведь не спрашиваете, почему нельзя подняться в воздух на автомобиле!

Обе стороны выслушаны. Сразу принять решение, конечно, нельзя, но мысленно я уже представляю себе, как из-под валков блюминга выходит броневой лист. Какое это облегчение для завода! Какое облегчение для страны! Какой вклад в дело разгрома Гитлера!

Для обоснования своих предложений Рыженко просит 24 часа. Я обязываю его, начальника блюминга Царакова и главного калибровщика Бахтинова в течение 24 часов представить исчерпывающие соображения по этому вопросу.

Они уходят, а мы продолжаем обсуждать варианты размещения стана, который идет к нам с юга.

Прошли сутки. Рыженко, Цараков, Бахтинов, почти все прокатчики и механики завода снова собрались за столом. У Рыженко готовые эскизы приспособлений, которые превратят блюминг в стан для прокатки брони. Мы сможем тогда прокатывать столько брони, сколько у нас будет стали. Рыженко доказывает, что его план простой, реальный, осуществимый, что мы получим броню через несколько дней, задолго до прибытия и установки прокатного стана. План Рыженко разрубает весь узел трудностей, с которыми мы встретились в первые же дни войны. Бахтинов и Бояршинов поддерживают этот план, Цараков за эти 24 часа своей позиции не изменил. Наоборот, он пришел «дать бой» и «вооружился» расчетами и толстыми томами учебников по прокатному делу. Цараков произносит обвинительную речь против Рыженко.

— Вы хотите в столь ответственный момент вывести из строя блюминг! Ваш план — авантюра! – восклицает он.

В разгар спора раздается звонок. Нас вызывает Москва. У аппарата народный комиссар черной металлургии И.Ф. Тевосян.

— Что же вы решили, где поставить стан? — спрашивает нарком.

Я отвечаю ему, что у нас возник новый вариант. Но на слове «вариант» Тевосян обрывает и горячо отчитывает:

— Вы доиграетесь с вашими вариантами. Вы, вероятно, не отдаете себе отчета в серьезности момента.

Я хорошо понимаю наркома. Точно так же мне хотелось вчера отчитать Рыженко, когда он впервые явился сюда со своим вариантом. Я не выдержал и, сколько есть мочи, стал кричать в трубку:

— Мы будем катать броню на блюминге!

И тотчас услышал взволнованный голос:

— То есть как на блюминге? А может это выйти?

Вкратце излагаю соображения Рыженко и его сторонников. В душе я уже был с ними. Но в то же время меня очень тревожила возможность поломки блюминга.В разговоре с наркомом я подчеркнул, что это — пока только предположение, что сейчас у меня в кабинете происходит горячее обсуждение проекта Рыженко. Имеются серьезные возражения, риск большой. Начальник блюминга расчетами доказывает, что поломается станина, что из строя выйдут нажимные устройства, что возможны всякие другие беды. Словом, мы рискуем блюмингом.

Но товарищ Тевосян меня уже не слушает:

— Без риска ни одно дело не делается. Бросайте все и займитесь только этим делом. Поймите, от того, как мы дадим броню, в значительной мере зависит ход войны.

Я положил телефонную трубку. На какое-то время воцарилось молчание, как будто ждали приговора.

— Что сказал нарком?

— Нарком верит, что мы настоящие советские инженеры и сумеем решить трудную задачу, раз этого требуют интересы Родины. Кроме нас, этого никто не сделает.

Я говорю это и смотрю на Царакова. Он весь съеживается, чувствую, что ему неприятны мои слова, но от своей позиции он не отступает.Времени на размышления больше нет. Перевожу разговор на практические рельсы: надо начинать готовиться к опытной прокатке.

— Николай Андреевич, когда могут быть готовы приспособления? — обращаюсь я к Рыженко.

— Их можно сделать за восемь-десять дней.

— Итак, восемь дней. Начинайте подготовку. Ответственность возлагаю на вас, Царакова и Бахтинова.

Горячая работа

Пока мы обсуждаем практическую сторону дела, снова звонит Москва. У аппарата товарищ Тевосян.

— Ваш план, — сообщает мне нарком, — принят. Если вы организуете прокатку броневого листа на блюминге и таким образом выиграете два-три месяца, Родина скажет вам спасибо.

Теперь я начинаю жалеть о том, что раньше времени рассказал наркому о нашем плане: вдруг прав Цараков! Я говорю об этом товарищу Тевосяну:

— Зачем вы рассказали об этом товарищу Сталину? Рано еще.

— Ничего, ничего, — успокаивает меня товарищ Тевосян, — будете горячее работать!

Дни и ночи проходят в подготовке. Несколько раз звонил народный комиссар, осведомлялся о ходе дел. Мы старались предусмотреть всякие случайности, но разве можно все предусмотреть.Решено было первые испытания провести не с броневой, а с более мягкой сталью. В фасонно-литейном цехе отлили слитки точно такого же размера и формы, что и броневой стали.Наступил час испытания. У перил моста управления блюминга собрались почти все, кто, так или иначе, причастен к этому делу. Здесь и секретарь городского комитета партии и парторг ЦК ВКП(б) на заводе.Рыженко в последний раз проверяет механизм, за ним неотступно следует Цараков. Команда отдана.Кран поднял раскаленную болванку и перенес ее на рольганги. Старший оператор блюминга Спиридонов взялся за рукоятку. Вот уже болванку захватили валки. Оператор действует своими рычагами. Слиток идет вперед-назад, вперед-назад. Вдруг треск… Блюминг встал. Рыженко, Цараков, главный энергетик бросаются вниз, в зал, где установлены моторы. Через несколько минут докладывают:

— Авария мотора.

Это было чистой случайностью. Прямого отношения к прокату листа авария не имела. Но с испытаний все ушли, как с похорон.Двадцать восемь часов ремонтировали мотор. За это время много было передумано. Поломка мотора была плохим предзнаменованием. Может, отступить? Рискуем ведь блюмингом! Но нет! Как только мотор был отремонтирован и вся электрическая часть проверена, мы снова собрались на мостике.

На этот раз решено провести эксперимент до конца. В нагревательные колодцы, как и в прошлый раз, были загружены два слитка мягкой стали и несколько слитков брони.

Слитки мягкой брони прошли отлично, приспособления Рыженко работали безотказно. На стеллаже лежал первый в мире стальной лист, прокатанный на блюминге. Первая часть возражений Царакова развеяна. Тем сильнее теперь напряжение.Команда. Слиток броневой стали идет к валкам. Теперь его не остановишь. На карте блюминг, на карте честь завода!

Оператор работает тонко, осторожно. Первый пропуск через валки, миллиметр обжатия. Второй, третий…, двадцатый, тридцатый, сорок третий, сорок четвертый, сорок пятый. Последние проходы, лист убран с блюминга.Затем пошел второй слиток и третий.Блюминг выдержал. Винты целы, мощности хватило. Наши советские люди выдержали тягчайший экзамен.

Мы стоим у броневого листа, прокатанного на блюминге в Магнитогорске.Этого листа ждет от нас вся страна. Его ждет товарищ Сталин.Рядом со мной оказывается Цараков. Я вижу только его, хотя здесь и Рыженко, и все прокатчики, и не только они. Я смотрю на Царакова, и он на меня смотрит. У него какие-то пустые глаза. Я вспоминаю его речь, — почему он так резко выступил против Рыженко? Что это: техническая трусость, консерватизм или обида, что не он пришел к этой мысли? Мне сейчас некогда разбираться в этом.Ясно одно: Цараков не выдержал испытания войной. Он и впредь будет цепляться за трудности, он для завода будет обузой.И я говорю ему твердо, даже жестко:

— С этого часа вы освобождены от должности начальника блюминга, передайте дела Савельеву.

Наперекор теории

Мы дали стране броневой лист значительно раньше срока. Мы могли теперь давать неограниченное количество брони. Если будет сталь…(При действующей в то время технологии выплавки специальных сталей дуплекс-процессом из-за его длительности и малого объема выпуска блюминг испытывал броневой голод. Впервые в мировой практике Г.И. Носовым была поставлена и решена задача по разработке технологии выплавки таких сталей в обычных многотоннажных печах с основным подом — ред.)

Мы начали ломать устоявшиеся традиции и законы выплавки качественных марок стали. Но от марок стали, которые мы варили в большегрузных печах, до броневой — дистанция огромного размера.И никогда даже в мыслях у нас не было, что Магнитогорскому заводу придется плавить такую сталь. Нигде в мире никто не пытался этого делать.Но постановление было подписано товарищем Сталиным. Стало быть, невозможное должно стать возможным. Труднейшую задачу надо было решать быстро, так же быстро, как молниеносно развертываются события на фронтах.

Против этого восстали старые каноны и авторитеты…Хранители металлургической мудрости пресекали всякую попытку сделать шаг в новом направлении. Они воздвигали целое здание доказательств того, что структура стали необходимой плотности и однородности может быть достигнута только при кислом процессе. Что только такая сталь обладает высокими механическими свойствами. Что она лучше «работает на сжатие и на разрыв». Что у нее более высокий предел упругости. Что… Бесконечный ряд всяких «что», подкрепленных формулами и теоретическими рассуждениями.

И вот большая печь загружена по новому рецепту. Процесс ведут сталевар Абраменко и мастер Хилько. Первая плавка не удалась. Вторая плавка удалась. Третья пошла в брак и четвертая тоже…

Не хватает феррохрома — основного элемента легирования брони. Даем задание разработать новую марку броневой стали, имеющую резко сниженное содержание хрома…

Удивительное дело: как только берешься за какое-нибудь смелое и новое дело, тут как тут появляются разного рода «теоретики», которые начинают нашептывать: «Нельзя». И вот так случилось и в тот, острый момент. Начальник мартеновского цеха безапелляционно заявил: «В металлургии есть свои законы, и через них не перепрыгнешь». И на этом участке пришлось менять руководителя, чтобы не погубить дело. Такого человека мы нашли — металлурга волевого, с твердым характером, большим опытом. Им оказался инженер Феодосий Дионисьевич Воронов (впоследствии директор ММК в 1954-1960 г.г., 1961-1968 г.г. — ред.). Перед ним и возглавляемым им коллективом была поставлена задача — наладить процесс плавки броневой стали в «основных» печах, минуя «кислый» процесс.

Пятая, шестая, седьмая, восьмая плавки удались. По химическому анализу броневой металл ничуть не отличался от сваренного в «кислых» печах. Броню прокатали и отправили на полигон для испытаний.Незачем говорить о том, с каким волнением ждали мы заключения.«Металл годен», — сообщили нам через несколько дней.Большой мартен вошел на вооружение качественной металлургии.

В процессе перестройки завода на военный лад перед нами встал целый ряд труднейших технических проблем. Мы их успешно решали, потому что техническая смелость стала типичной чертой нашего коллектива. За предвоенные годы в Магнитогорске не только были построены блюминги, домны и мартены, но, может быть, большее значение имело то, что завод стал великолепной школой кадров. В годы войны эти кадры развернули свою недюжинную инициативу и свои таланты.

Комментарии