Logo little

Авторы

И.И. ЖУЧКОВ: Немцы везли горючее на аэродром, не зная, что он уже захвачен танкистами нашей армии

И.И. ЖУЧКОВ: «Немцы везли горючее на аэродром, не зная, что он уже захвачен танкистами нашей армии»

Подготовка материала: Иван Горбунов
21 августа 2011

Полковник в отставке Иван Жучков - человек неиссякаемой энергии и удивительной судьбы. Он начал воевать в 1943 году и прошел боевой путь от Полтавы до Берлина. Свидетели тех мужественных и суровых дней – его награды.

- Иван Иванович, как Вы попали на фронт?

- Как только Молотов объявил о начале войны, юноши и девушки стали «штурмовать» военкоматы. Все хотели попасть на фронт.

Мы с другом Толей Франчуком были несовершеннолетними – 2 раза приходили в военкомат, а нас отправляли обратно. Своего добились следующим образом... Комбинат в Ташкенте, где я работал, был на военном положении. Нас назначили дежурить по управлению, и мы познакомились с секретарями. Наши личные дела находились в отделе кадров комбината. Мы переправили даты рождения с 17 лет на 18. Месяца через три в военкомате нас уже забыли. Пришли туда с личным делом. Нас записали, и в октябре 1943 года направили в Одесскую авиашколу пилотов, эвакуированную в г. Беловодск.

- Сколько там проучились?

- Шесть месяцев. Окончили курсы младших специалистов (авиамехаников) и были направлены на 1-й Украинский фронт. По пути следования нас бомбили в городе Лиски, Воронежской области. Получили первое боевое крещение. Нас сопровождали офицеры, раненые фронтовики. Они учили, как укрываться от бомбежек. Мы не верили сначала, что такое вообще может быть. А когда понюхали пороха при первой бомбежке – так сразу кто куда! В панике кто под вагоны прячется, кто в лес бежит...

Второй раз бомбили недалеко от Полтавы. Затем в Полтаве нас распределили по авиационным частям, я попал в 169-й ОБОН. Это особое базирование особого назначения по обслуживанию авиации дальнего действия, советская секретная база. Был авиамехаником, готовил самолеты к полетам. Участвовал в Венской и Берлинской операциях, на полевых аэродромах обслуживал истребительную авиацию.

Когда наша армия приступила к освобождению Польши (с января 1945-го), нас на двух самолетах перебросили под Варшаву на полевые аэродромы, обслуживать полеты истребителей. Полевые аэродромы использовались впервые. Как только самолет садился, мы сразу подъезжали, заправляли, подвешивали бомбы. После этого самолеты вылетали на боевые задания.

Случай под Кюстрином

- Вы сталкивались с немцами напрямую?

- По прибытии на местный аэродром, только отбитый у немцев, мы увидели, что от разрушенных складов ещё идёт дым. Наши танкисты пошли дальше. Поступила команда подготовить в короткий срок этот аэродром для приема наших самолетов. Приехал генерал Руденко, построил нас и сказал: «Будьте бдительны! Немцы рядом – они в любую минуту могут напасть, их автоматчики и техника вас перебьют, как мух». После этого командир дал команду усилить охрану. Я, старший сержант, с ефрейтором Толей Франчуком, получили автоматы ППШ, чтобы охранять северную часть аэродрома.

Шел проливной дождь. Мы поехали туда, на окраину. Натянули плащ-палатку от дождя, замаскировались. Наша основная цель была – наблюдать за проселочной дорогой возле оврага. Оттуда в любой момент могли появиться немецкие машины и танки. Нам приказали, в случае чего, в бой не вступать, а ракетой подать сигнал в сторону аэродрома. Только сели передохнуть - послышались гул такой отрывистый и немецкая речь - нас это насторожило. Толе говорю: «Подожди, я потихонечку пройду по оврагу, а ты держи на прицеле, если что - прикрой».

По оврагу прокрался поближе. Смотрю, стоит один большой, на 8 тысяч литров, бензовоз немецкий в ложбине, а второй – наверху. Вижу немецкого офицера и двух водителей - солдат. Один бензовоз прошел овраг, где вода и грязь, а второй забуксовал. Они трос цепляли, чтобы второй вытащить, да никак не получалось. Я посмотрел, есть ли ещё кто, вернулся к Толе. Говорю ему: «Давай с той стороны заходи потихонечку и посмотри, есть ли там кто в кабине, в первой машине. Будь осторожен, я тебя здесь прикрою». Он возвратился с немецким автоматом из кабины. На мой вопрос «Не засветился?» ответил: «Нет, нормально». А немцы все кричали, шумели, машина гудела.

Мы выждали момент, когда они начнут цеплять трос. Я справа пошел, Толя слева. Офицер что-то говорит. Они только нагнулись, я кричу: «Хальт, хенде хох!» – и очередью из автомата прямо перед ними даю в землю, а Толя - в воздух с другой стороны. Офицер только полез за пистолетом - мы опять очередь. Солдаты сразу подняли руки. Он пистолет выбросил, тоже поднял руки. Они вышли на возвышенность. Я подошел поближе, держу их на прицеле, даю команду снять брючные ремни – они снимают. Я ножом обрезал им все пуговицы на штанах, чтобы у них руки были заняты. Потом мы их связали и привязали к ящикам раздаточных шлангов. Сели в один бензовоз и поехали по направлению к аэродрому, чтобы доложить обстановку.

Подъезжаем к аэродрому - нам на встречу боевая группа на бронетранспортере: они слышали выстрелы. Останавливаюсь, машу им рукой, мол, это свои. Старшему доложил обстановку. Он вызвал тягач и направил группу за вторым бензовозом. Пленного офицера и солдат повели в штаб на допрос. Цистерны в бензовозах были заполнены горючим. Наши пленные везли горючее на этот аэродром, не зная, что он уже захвачен танкистами нашей армии.

Им заправили четыре оставленных немцами самолета. Наши летчики на этих самолетах взлетели. И по переднему краю немцев, где была противовоздушная оборона, нанесли удар: немцы не успели отреагировать, так как приняли самолеты за свои. Командование нас отблагодарило.

О нас тогда в газетах написали. Когда спрашивали о совершенном подвиге, мы отвечали: «Никаких подвигов мы не совершали – любой человек на нашем месте поступил бы точно так же». Выходя из детдома, я всегда считал, что у меня две матери: первая - та, которая родила, а вторая - которая воспитала. А воспитал меня советский детдом: дал образование, научил любить родину. И я готовил себя защищать родину-мать. Поэтому я поклялся всю жизнь посвятить родине. Где бы я ни был, где бы ни жил, первостепенным делом считал государственное, а вторым – личное.

Металлические «лягушки»

- Ранения были?

- Да, когда Вену освобождали. Когда на новый аэродром приехали, стали приземляться наши самолеты, сел полк – немцы про это узнали. Они ночью начали бомбить и набросали «лягушек» - это мины с пропеллером, в кассетах. Мины разлетаются, падают, например, в траву, в 3-5 метрах друг от друга. Идет человек, ногой зацепил, и взрыв! И ноги отрывало. Самолеты наши загорелись от бомбежки. Надо было их эвакуировать, а водителей не было. Мы завели тягачи и растаскивали их. Так вот и попали на мину. Мина взорвалась: мне в спину 12 осколков засадило и ещё 2 в правом легком оказались. Отвезли сразу в полевой госпиталь, вытащили те, которые были сверху. Под наркозом делали операцию. Врач-хирург, как сейчас помню, говорит: «Молодой организм всё выдержит. Внутри осколки окутаются жиром». Спросил, курю ли. Я ответил: «Нет». - «Вот и не кури». Чтобы в правое легкое зайти, надо было два ребра резать. После этого я много прослужил в армии, занимался спортом и они мне не мешали, а если бы курил – они б заржавели, и навряд ли я жил до сих пор…

- Страшно было на войне?

- Те товарищи, которые говорят что на войне не страшно, чушь несут. На войне страх присущ любому. Но ко всему человек привыкает. В первую бомбежку мы не знали, куда деться. При артобстреле тоже терялись – молодые ребята! А «старички» нас оберегали, учили, никаких издевательств не было.

Немного о быте

- Боеприпасов хватало?

- Случались и перебои: и с оружием, и с боеприпасами, и с пищей. Особенно в начальный период войны, когда мы были курсантами, ходили в караул. С вооружением было очень плохо. Нас вооружали иранскими винтовками – они были совсем никудышные.

Помню, жили в Беловодске в клубе большом. Отопления никакого не было, а зимы там суровые. Спали на тюфяках. Длинный мешок набивали соломой – это матрас. С подушками также. Кладешь мокрую портянку, на неё простынь, и ложишься. Портянка от тепла тела сохнет, а потом утром её наматываешь.

Был такой момент. Двери у нас были выходные, я на втором этаже спал. Ботинки на полу у двери. С дисциплиной тогда строго было. И вот утром тревога, а у меня и ещё 10 человек ботинки замерзли: мы не могли их одеть. Хватаем в руки и на ходу выбегаем на мороз и снег. Сначала построение в «полной боевой», затем марш-бросок 10 километров.

- В землянке жили?

- Рыли землянки, там грелись, делая примитивные печки. Внутри всё как надо. Из гильзы снаряда делали светильник. А кружки, например, из консервных банок. Чай пьёшь - руки обжигаешь, но зато согреваешься. Перед наступлением зимой давали спирта. Когда ели, была поговорка: «Жора, рубай компот, он жирный». Чтобы сытнее наесться. Утюг был. Внутрь бросим несколько угольков и все. Когда 2-3 месяца в окружении, в землянке, заводятся вши, и они не дают спать солдатам. На посту стоишь – там холодно и, более-менее, нормально. Как только пришел в землянку чуть отдохнуть – жарко, вспотел, пот едкий и вши как начитают тогда!

Все ждали весточку с тыла, от родных. Мне неоткуда было ждать. Но я всегда поддерживал друзей. В авиации особенно дружили летчик и механик. Все знали, что механик готовит самолет, от него зависит жизнь летчика. Самое основное была – дружба. Дружба это все, без дружбы там никак.

Комментарии