Logo little

Авторы

М.П. ТОРГАШИН: Ошибки бывают страшнее преступлений

М.П. ТОРГАШИН: «Ошибки бывают страшнее преступлений»

Подготовка материала: Екатерина Курмышева
23 ноября 2011

Михаил Торгашин попал на фронт 16-летним мальчишкой. За эти годы ему довелось пережить многое. Он воевал, учился, летал, взрослел. Уже в мирное время стал педагогом, но свой, пожалуй, самый главный урок получил на войне.

- Михаил Петрович, ожидаема ли была война?
- Да как сказать. Для простого народа, конечно же, нет. Накануне 22 июня правительство даже заверяло граждан через ТАСС, что немцы нападать не будут. Уверяло, что это все измышления западной прессы. Сейчас, спустя многие годы, с уверенностью можно сказать, что это ничто иное, как усыпление бдительности людей. Предложение о боеготовности ведь поднималось. Какой отпор мы бы тогда смогли дать Гитлеру и сколько человеческих жизней спасти! Получается, что некоторые ошибки бывают страшнее преступлений.

Могу привести и очень показательный пример. Перед началом войны по указу Сталина нельзя было трогать немецкие самолеты, а ведь они фотографировали наши объекты. Запрещено было даже сажать их на землю. Однако вечером 21 июня один из наших летчиков все же "посадил" немца, на что тот ему заявил об этом самом сталинском указе и потребовал сообщить в немецкое посольство. В итоге его отпустили, а нашего - под трибунал. А на рассвете началась война...

- Как встретили эту новость Вы?
- Вместе с отцом и братом Николкой мы были на сенокосе. Помню, поработали на славу. Сидим, самодельными ложками из липы черпаем из котла кашу-сливуху, запиваем холодным квасом. И все это под шутки, анекдоты. Вдруг бригадир посмотрел в даль, увидел разъездного конюха верхом и начал возмущаться: "Да что он так гонит лошадь, как на пожар! Колхозная, не своя родная, не жалко...". Но все насторожились, так гнать лошадь просто так не будут. А конюх, прибыв, не слезая с седла, коротко и сухо произнес: "Война. Немец начал войну. Все на митинг к сельсовету". Через полчаса луга опустели. Стало тихо и словно какое-то напряжение повисло в воздухе.

- Помните как в первый раз увидели немцев?
- Столкнуться с фашистскими летчиками мне пришлось еще тогда, когда нас послали рыть окопы в начале июля 41-го. Мы роем, а они летят настолько низко, что видны их самодовольные улыбки. Пролетели и выбросили листовки, а на них издевательства на русском же языке: "Девочки, дамочки, не копайте ямочки, придут наши таночки, закопают ваши ямочки" и далее приписка "Красная Армия уже разбита. Расходитесь по домам". Через полчаса пришли люди в форме, начали выяснять, кто читал. Спросили и у меня, а я, четырнадцатилетний мальчишка, заявил, что не читал, а использовал эту листовку в туалете. Такой ответ им приглянулся. Листовки было приказано сжечь и строжайше запрещено читать. Но мы умудрялись мельком просматривать надписи. Немецкие летчики не успокаивались. Они прилетали снова и снова с предупреждениями на бумажках. И, надо сказать, свои угрозы выполняли...
Помню еще, как-то раз мимо наших краев проезжали военные кавалеристы, в одном из них я узнал своего односельчанина, дядю Устима Починского. Тот живо начал интересоваться, как его жена, дочери и пояснил, что их часть направлена под Москву. Прошло какое-то время, и в наше село присылают письмо с благодарностью за такого хорошего воина и с представлением его к награде. Это письмо вручили жене дяди Устима, она читала его подружкам на ферме, а дочери много раз перечитывали дома. Но радоваться этой семье пришлось недолго. Следом пришла похоронка и скорбное письмо от друзей: "Погиб в Курской области". Жену дяди Устима приводили в чувство нашатырным спиртом.

- Каким образом попали на фронт Вы?
- Нужно было помочь Воронежскому фронту. А как, если через железную дорогу нельзя, машинами тоже? Решено было создать специальные комсомольско-молодежные отряды. Нагрузили подводы боеприпасами и через село Грибановка отправились прямо на Воронеж. Половину пути проехали нормально, а дальше попали под обстрел немецких самолетов. Что такое бомбежка, я не знал, тогда это показалось чем-то внезапным, совершенно непонятным. Все бросились в лес, но некоторые спастись так и не успели. Остальной путь мы ехали лишь ночами.

- Довезли груз до Воронежа?
- Естественно. Там уже формировалось народное ополчение. Нам предложили отправиться добровольцами в противотанковые истребительные батальоны, девушкам - сестричками в госпиталь. Вместе со своими боевыми товарищами Толей Капицыным и Ваней Олениным мы и остались. То была мрачная картина: вместо города - развалины, на деревьях, перекладинах, телефонных столбах висят патриоты, повешенные фашистами. В скверах срублены деревья, а бронзового Петра немцы увезли на переплавку. Во всех парках масса крестов, выстроенных рядами и с подписями, кто и когда погиб от врага. Но город все-таки был освобожден. Есть медаль "Защитнику Воронежа" и у меня.

- А как же оказались в летчиках?
- Да спонтанно. Прибыли летчики и просили людей в оружейники, там нехватка большая была. Решил и я себя попробовать, за 8 дней освоил авиационные пулеметы и был принят сразу в воздушные стрелки. Охранял жизнь пилоту во время полетов. Город защитили, но как невоеннообязанных (нам еще не исполнилось 17 лет) нас отправили домой.

- И Вы с этим смирились?
- В мыслях такого не было. Мы пришли, а дома уже снова набор, делились с теми, кто уходил, своим опытом. У себя же в селе узнал, что нет больше в живых моего отца, он погиб под Белгородом, и брата, убитого под Сталинградом.
Мы с товарищами отправились в военкомат пешком, 10 км. Пришли с личными заявлениями и решением комсомольского собрания, докладываем: "Возьмите и нас, мы же только оттуда". А нам в ответ: "Хорошо, но сначала уберите урожай". Вот так Курская битва прошла без нашего участия. Хотя слово свое в дальнейшем сдержали: меня направили в школу связи, а Ваню Оленина - в танковое училище. Так наши с ним пути разошлись.

- Михаил Петрович, юмор уместен на войне не смотря ни на что?
-Безусловно, он жить помогает. Иначе как бы появился у Твардовского собирательный образ Василия Теркина? Был такой Вася и у нас, обожал довоенных юмористов и сам в нужный момент мог остроумием блеснуть. Под хохот товарищей изображал бравого солдата Швейка в ущерб себе. Увидят командиры и наряды ему вне очереди. А он все не унывал.

- А Вам доставалось?
- Конечно, как без этого. Но, надо сказать, справедливо. Я до сих пор с теплотой вспоминаю подполковника Соболева, командира нашей учебной роты, который дал мне 5 суток гауптвахты. А стоял я тогда часовым, караулил самолеты-истребители. Смотрю на небо, а там луна такая огромная и светит хорошо. Дай, думаю, стихи напишу себе в тетрадку. До того увлекся, что на плоскость крыла присел, а винтовку около фюзеляжа поставил. А тут командир обход делает, хотел он эту винтовку незаметно взять, да я вовремя спохватился. Но уже был замечен. За это и получил свои пять суток.

- Куда попали дальше?
- Уже на Украинский фронт. Это считалось фронтовой стажировкой курсантов. Что приятно, мне удалось попасть в ту же 291-ю штурмовую дивизию, в которой я служил несколько лет назад. Знакомые лица, командиры...

Как курсантиков, нас старались беречь, хотя мы всегда были на подхвате. Мы готовили самолеты к боевым полетам, выполняли функции воздушных стрелков, иногда пилотов. В январе 45-го после госэкзаменов нам присвоили звания сержантов авиации и занесли в резерв Верховного главнокомандования. Это значило, что нас могли отправить куда угодно. Уже была Ялтинская конференция, договоренность между союзниками, поэтому части постепенно стали перебрасывать на Дальний Восток.

- Где же Вы услышали новость о Великой Победе?
- В иркутских казармах. Еще до подъема мы услышали крики дневальных: "Ура! Ура!". Нам объявили о Дне Победы, о капитуляции фашистской Германии. Каким же радостным был этот подъем, наконец-то кончилась проклятая война! Как долго она тянулась, как будто и не было совсем мирного времени.

Я думал о Победе, о своих близких, о тех, кто уже не сможет порадоваться вместе со мной. Только в моей семье не стало отца, брата, троих родных дядей, шестерых двоюродных. А сколько еще друзей, знакомых! Вот что сделала эта проклятая война! Ведь правильно поётся: "Этот праздник со слезами на глазах". Грустно за те семьи, в которые никогда уже не вернутся родные; за свою маму, которой довелось это вынести.

Знаете, спустя тридцать лет после окончания войны, мне все же удалось узнать кое-что о своем отце. Местные жители в одной из деревенек под Курском вспомнили, что к ним прибежал мужчина и попросил три котелка воды. Он сообщил, что их осталось трое, вода закончилась, оружие тоже. Они будут держать оборону до последнего, так и передать. Уходя, он попросил крестик и сказал, что из Борисоглебска.

- Но на этом Ваш боевой путь так и не кончился?
- Я повоевал и с Японией. Да, как сейчас помню вечер 8 августа 45-го. В нашу 30-ю бомбардировочную дивизию Забайкальского фронта прибыл командир 12-й воздушной армии, маршал авиации Худяков. Выстроил нас на закате солнца и сообщил: "Сегодня ночью правительство дало задание: начать войну с Японией. Всем принять боевую готовность". Сказал и полетел сообщать остальным. На рассвете мы уже были в Маньчжурии. С первого же часа армия СССР господствовала в воздухе, что дало возможность успешно продвигаться и на земле. 3 сентября мы наконец-таки закончили боевые действия.

- Где же приходилось труднее?
- Везде не сладко. Бои все тяжелы, каждый по-своему. Для меня, чем больше вражеских самолетов, тем и труднее. И ведь нету на свете ни одного полностью бесстрашного человека. Есть смелые и трусливые. Я помню, как воспитывал меня и моих братьев наш отец. Мы часто ночевали в огромном саду, а когда он задерживался в поле, приносили ему ночью еду. Пришли, не испугались? Ну и хорошо. Так и на фронте: чувство страха есть, но застрочит пулемет, ударят пушки, прогудит самолет, и боязнь куда-то уходит сама собой. Тут уж не прячешь голову, а прислушиваешься. Просвистит пуля - ничего, значит не твоя. Выжил? Ну и хорошо.

Комментарии