Logo little

Авторы

К.М. ОЛЬХОВА: Выжить вопреки. Работал один инстинкт – спастись

К.М. ОЛЬХОВА: «Выжить вопреки. Работал один инстинкт – спастись»

Подготовка материала: Елена Козинова
20 февраля 2010

Когда все против тебя, когда уничтожают твоих близких, бомбят любимые города, ты живешь в постоянном страхе и ждешь, что жизнь вот-вот оборвется... Под силу ли человеку выжить в таких условиях? Кристина Максимильяновна Ольхова (в Советском Союзе получившая имя Ксения Максимовна) сумела пережить страшнейшую оккупацию, фашистские лагеря и скитания по чужой земле. Она ценит жизнь и твердо верит, что люди многое могут выдержать.

– Кристина Максимильяновна, для Вас как жительницы Варшавы война началась гораздо раньше, еще в 1939-м году...

– Да, тогда я была совсем маленькой, мне только-только девять лет исполнилось. Сестра Людвика на год старше. 

Летний отпуск в деревне как раз подходил к концу, когда немцы напали на Польшу. Никто не мог предположить тогда, насколько долго продолжится оккупация. Мы поняли одно: что наша жизнь, Богом данная жизнь, ничего больше не стоит.

Совершенно внезапно нале тели самолеты и начали бомбить железнодорожную станцию. Люди бросились врассыпную, ничего толком не понимая. Немцы с шумом, на мотоциклах, въехали в село и заняли двухэтажный деревянный домик, где жили несколько семей с детьми. Они расположились на первом этаже и начали кутеж – отмечали начало войны, наверное. Потом, пьяные, стали брать четырех – пятилетних малюток со второго этажа и расстреливать их, как мишени. Мы, дети постарше, выпрыгивали из окон и убегали. Зимой немцы оставили село, и мы с мамой уехали обратно в Варшаву. Но там было не легче!

Оккупация 

Вы были еще ребенком и не могли понять политической подоплеки событий. Враг воспринимался какой-то абстрактной силой?

– Первоначально никто не осознавал, что происходит. При первой бомбежке люди просто бежали, не зная куда. Работал один инстинкт – спастись. То, что война – это страшное зло и враги несут смерть, я поняла уже при первых расстрелах и во время облав. Фашисты установили порядок: за одну убитую немецкую женщину расстреливаются сорок поляков, за немецкого офицера – шестьдесят. Недостающих вытаскивали из домов, выпихивали из вагонов поезда. В общем, отыскивали везде, лишь бы набрать требуемое количество.

Однажды я ехала в трамвае, в который хотел зайти немецкий офицер. Его убили выстрелом в спину. Скорее всего, это были члены молодежной повстанческой организации по освобождению Польши. Находящиеся на улице немцы открыли по трамваю огонь: я спряталась под скамейкой. Потом оставшихся в живых пассажиров вытащили на улицу и расставили вдоль стены – расстреливать. Рядом со мной, с краю, стоял юноша. Он тихо сказал: «Бежим!» И со всей силы рванул! Я ринулась за ним. Побежали и другие. Немцы стреляли людям в спины, и я слышала, как сзади меня падают безжизненные тела. Я юрко свернула за угол, и, представляете, попала в немецкий квартал! От отчаяния схватила за руку немку с ребенком. Не знаю, на что я тогда надеялась, но она действительно помогла мне. Повела к себе в дом, а часовому объяснила: «Майн кинд!» Я пробыла у нее до вечера, а потом вернулась домой.

На занятия в школу день ото дня приходило все меньше учеников: постоянно кто-то погибал. 

Но самое страшное началось с началом Варшавского восстания, в августе 44-го. Мы не знали о нем и спокойно детской компанией играли у тети в районе Воля. А немцы между тем развернули масштабный расстрел. Ведь уставшие от власти оккупантов революционеры стали сооружать баррикады по всему городу. Мы в этот момент с сестрой Людвикой прятались в кустах сирени, вдруг резко, словно подкошенный, упал наш брат Павлик. С криком «Убегайте!» выбежала тетя Паулина с маленьким ребенком на руках. Их расстреляли в упор. Мы с сестрой бросились к кладбищу. Раньше из-за детского любопытства мы частенько заглядывали туда и знали, какие гробницы открыты. Может быть, это нас и спасло. Около двух дней пришлось отсиживаться там. Ни есть, ни пить от страха не хотелось. Потом, когда стрелять перестали, мы коекак добрались до мамы. За это время расстреляли 50 тысяч человек!

Мне тогда уже исполнилось тринадцать. И я узнала об организации молодых повстанцев – харцеже, участвовавшей в восстании, и примкнула к ним.

Хотелось показать оккупантам, что не все в их руках?

– Очень! Я была связная. Доставляла сведения, разбрасывала листовки, помогала раненым и бросала в танки, обстреливающие дома, бутылки с зажигательной смесью. Так что можно сказать, что я не просто жертва военных действий, но и их полноправный участник. К сожалению, восстание было неорганизованно и плохо подготовлено, у поляков не хватало оружия и продуктов. Поэтому оно оказалось обречено на провал. Многие дома были разрушены до основания, люди умирали от голода, а трупы хоронили прямо во дворах…

Из-за нехватки воды там же во дворах стали рыть подо бие колодцев. Вода была грязная, коричневая. В сентябре мы с Людвикой, при полной дистрофии, подхватили еще цингу. Отсиживаясь в бомбоубежище, к концу восстания мы с мамой попрощались, поняв, что настал наш общий печальный конец. В дом попала бомба... Но на вторые сутки нас откопали. У меня отнялись ноги. Они были белые от колен до стопы, словно деревянные. И кое-как, с помощью массажей, чувствительность вернулась. За время восстания погибло 300 тысяч поляков! Немцы этапом погнали уцелевших в Прушков, в распределительный лагерь. Там мы навсегда потеряли маму... Ее отсортировали направо как работоспособную, нас – налево. До сих пор слышу ее крик: «Дети, всегда держитесь за руки!» И мы держались. Все концлагеря прошли в одной связке.

Концлагеря 

Вдвоем, наверное, не так страшно было?

– Конечно, близость родного человека ободряла. Но мы обе были очень больны, сил почти не было! Когда нас гнали в лагеря пешим порядком, другие поляки меня поддерживали. Чтоб немцы не поняли, что я не могу идти, и не застрелили меня. Хотя тогда я была бы этому только рада...

Мы попали в женскую часть Освенцима – Бжезинку. Нас, вшивых, обстригли наголо, обработали какой-то жидкостью и загнали в душ, под тонкие струйки холодной воды. Потом выдали одежду с отметкой «П» – поляки. Детей периодически забирали в ревир (что-то вроде медчасти), на сдачу крови. Не знаю, сколько крови из нас выкачивали: мы просовывали ручку в окошко и ждали окончания процедуры. Большинство, теряя сознание, так и не возвращалось оттуда. В Освенциме было 8 крематориев и постоянно там кого-то сжигали! Я помню этот сладковатый удушающий запах... С продвижением советских войск, в декабре 44-го немцы начали разбирать крематории и часть узников лагеря погрузили в вагоны и увезли в Германию.

Из Освенцима мы попали в Нойенгамме. Руки и ноги мои были отморожены, и я то и дело молила Бога избавить меня от страданий. Хотелось одного – смерти. Я помню, как в апреле 45-го к нам в барак ворвались польские женщины с криками: «Свобода! Немцы удрали!» Территорию заняли английские вой ска. Но на нас им было глубоко наплевать.

В церкви 

Что Вы почувствовали, когда после стольких лет страданий услышали это заветное слово – «Свобода!»?

– Болезни настолько сломили меня, что к тому времени оно перестало быть заветным. Главное желание – умереть, чтобы не чувствовать этой боли, еще было сильно. Мое восстановление шло долго и болезненно.

Освобожденные узники стали группироваться по национальностям, чтобы идти в свои земли. Мы с Людвикой примкнули к полякам, но наша земля была разрушена, родственники расстреляны. В Варшаве мы надеялись найти маму, но этому не суждено было сбыться... Долго ютились в заминированных развалинах, а потом в поисках еды наткнулись на группу советских солдат. Они забрали нас с собой. Довезли до Бобруйска и оставили там. Что было делать двум маленьким полькам, которые ни слова не знали по-русски? Где достать еду? Кругом разбитые танки и обугленные печные трубы. По всему было видно, что здесь тоже проходили же сточайшие бои. Поэтому, когда мы увидели церковь, тотчас пошли туда. Может, это Бог нас направил. Батюшка немного знал по-польски, он накормил нас, дал ночлег и посоветовал больше никому не рассказывать, через что мы прошли. Мы сдержали свое обещание: я только после распада СССР начала рассказывать о том, что была в конц лагерях. Муж так и не узнал о моем суровом военном детстве.

– Даже не верится, что все это под силу пережить обыкновенному человеку... Вы выдержали!

– Да. И после этого нам хотелось жить! Очень хотелось! Мы с Людвикой окончили Краснодарское училище связи, работали на Центральном телеграфе в Сочи, а потом перебрались в Москву. Очень долго пришлось над собой работать: я заикалась, мы боялись людей в форме и гула пролетающих самолетов. Но это прошло. Благодаря колоссальным усилиям воли и колоссальному желанию жить. Вопреки всему.

Комментарии