Logo little

Авторы

М.А. ОСТАПЕНКО: Я вытаскиваю свой снаряд и кричу: «Это мой последний снаряд – снаряд Победы!»

М.А. ОСТАПЕНКО: «Я вытаскиваю свой снаряд и кричу: «Это мой последний снаряд – снаряд Победы!»»

Подготовка материала: Ольга Панова
25 августа 2013

Тринадцатилетняя девчонка, которая умещалась в одну штанину спецовки и стояла на ящике, чтобы достать до рабочего станка… Мария Ананьевна Остапенко встретила войну еще ребенком: трудилась в цеху на комбинате. А рядом были такие же ребята без детства, без юности. Эти годы у них забрала война.

Мария Ананьевна, когда Вы приехали в Магнитогорск, как складывалась Ваша жизнь на новом месте?

— Наша семья (отец, я и два брата) приехала из Казахстана в 1931 году на стройку. Мне было 4 годика. Мама к тому времени уже умерла. Папа был учителем и стал работать в школе завучем, а я пошла в детский сад, затем в школу...

Через несколько месяцев после начала войны забрали моих братьев. Одного на Украинский фронт, а другого на границу с Японией. Через какое-то время призвали и отца на Сталинградский фронт. Папе было уже за сорок, поэтому его послали не воевать, а трудиться — строить железную дорогу. Немцы разбивали все дороги. А наши строили, но только по ночам, чтобы враг не мог засечь. Там папа всю войну и прослужил.

А Вам было всего тринадцать... С кем же Вы остались?

— Я осталась одна. Ни хлеба, ни денег — ничего у меня не было. Когда отец ушел, из еды нашла только несколько картофелин. Я до этого никогда ничего не варила, потому что папа сам всегда нам готовил. И вот я достала эти картофелины, почистила их, порезала лук, и первый раз в жизни сварила себе суп. Я до сих пор вспоминаю этот суп. И, знаете что... это был самый вкусный суп в моей жизни!

Мне выдавали карточки на 300 граммов хлеба в сутки. Ещё была карточка на продукты: 10 граммов крупы, 5 граммов сахара... На ней маленькие клеточки и в каждой клеточке писались граммы. Чего-то да выдадут. Но продукты трудно было достать. Их не всегда довозили, хлеб особенно. Вот так занимаешь очередь ночью, тебе на руке номер напишут, чтоб не забыла. Все руки были исписаны. А еды все равно не хватало! Я не могла ходить с протянутой рукой, просить кого-то, а жить-то надо было...

Я жила в бараке, который называли учительским. Все в нем были очень сплоченные. Все-таки педагоги, люди внимательные, заботливые. И они стали думать, куда же меня пристроить, я ведь только семь классов окончила.

Так Вы попали на комбинат?

— Да. Жители барака собрались и говорят: «Знаешь что, там люди работают в цеху на комбинате. Давай мы попросим — тебе добавят немножко лет, и будешь с ними работать». Я им говорю, что ничего не умею, а они: «Тебя научат! И карточка будет больше — 700 граммов хлеба, как взрослому». С большим трудом меня устроили на комбинат, ведь я была такая маленькая, худенькая, совсем ребенок.

Привели меня туда. Все вокруг работают. А я ничего не соображаю: что они делают, как?! Это был большой военный цех, где изготавливали снаряды для дальнобойного оружия. Мне нужно было точить эти снаряды. Цех очень длинный, огромный. В четыре ряда стояли станки: и фрезерные, и токарные. Снаряд шёл по всем станкам, каждую часть делали по очереди. Каждый человек выполнял свою операцию.

Подвели меня к этому громадному станку, а там что-то крутится. Я отошла: боялась — вдруг отскочит. Говорю: «Я боюсь, не могу, я боюсь!». А за станком стоит такая же девчонка, только ей чуть больше, чем мне, лет шестнадцать, наверное. Говорит: «Я тоже боялась! Привыкнешь! Иди!» И вот я начала привыкать к станку. Сначала, как маленький ребёнок, потихоньку подходила. Снаряд вставляют в патрон, потом его заворачивают и обтачивают. Мне не хватало моего роста, чтобы вставлять снаряд. Подставили ящик. Я залезла, и девочка начала меня учить: «Вставь, а вот тут закрути, а здесь каретку пододвинь, а вот это резец, а тут диаметр проверь…». Резцы часто затуплялись, и я бегала их менять.

Мне выдали спецодежду: брюки, гимнастёрку, фуфайку. Такой размер был, что я вся в одну штанину влезла! Все захохотали:«У тебя, — говорят, — две юбки теперь будет!» Где-то зашили, где-то подвязали, и я работала в этой спецодежде.

Потом уже потихоньку привыкла к станку, спустя месяц. Это была не сложная, но очень тяжелая работа. Тяжело было снаряды таскать. Они весили килограмма по четыре. У меня до сих пор руки вон какие... С одного станка брала по три снаряда: два в руки, третий на плечо, чтобы не скатывался, и шла к своему станку. Обрабатывала их и передавала следующему. Если вдруг задерживаешь свою операцию, то тормозишь всех.

Так я работала до конца войны.

Какая атмосфера царила в цеху? Много вместе с Вами детей трудилось?

— Почти все работники — девочки, мальчики, молодые, как я. Кому было по 18, уже вообще считались взрослыми женщинами. Ночь, станок работает. А мы спать хотим! Рядом шел горячий металл в прокатку. Ночью его только с мартена зальют в емкости, они красные-красные стоят. Прямо горят. Там небольшая насыпь была. Мы в перерыве ляжем на эту насыпь и греемся. В цеху холодно, никакого отопления не было. Все работали в фуфайках и в штанах. А на ногах у нас были брезентовые ботинки на деревянной подошве. И мы в таких колодках ходили, потому что не было обуви. Конечно, все простужались, но никаких бюллетеней никто и не думал брать. У меня ноги так заболели, что все были в волдырях. Забинтовывала их тряпками, штаны надевала и шла на работу. За опоздание и за неявку на работу наказывали. Если не явишься, тебя могли посадить в тюрьму. Исключение для тех, кто лежит совсем больной. Если ты не вышел, станок пустой. А это задержка всего цикла. Один станок не работает — всё стоит. В цеху постоянно находились военпреды — военные, которые следили за нами.

Мы всё себя подбадривали: «Вот война кончится, вот война кончится!» Вначале, конечно, за страну боялись, потому что наши все время отступали. Повсюду сыпались новости: «Город сдали, город сдали». Мы все были в напряжении, ждали: «Господи, когда уже это закончится, когда уже наши войска начнут наступать!» Я не понимала, зачем нужна война, почему нужно воевать, почему Гитлер убивает людей. Трудно, очень трудно было…

Мария Ананьевна, а чем ещё занимались помимо работы? На отдых времени, наверное, совсем не оставалось?

— В Магнитку привозили раненых с передовой. И многие из нашей школы были заняты в госпиталях. Меня тогда выбрали секретарем комсомольской ячейки. Подходит бригадир: «Девчонки, сегодня приходит состав с ранеными. Надо помочь». Людей ведь не хватало. Мужчин нет — одни женщины. Привозили солдат: некоторые без рук, без ног... Женщины их на носилках тащили. Кто-то из вагона выходит с одной ногой, а костылей-то нет, на всех не хватает! Мы плечо подставляли, чтобы помочь.

В первый раз поехали, нас было 20 человек. Рассредоточились по вагонам. И вот один мужчина кое-как спускается по лестнице из вагона. Мы с сестрой ему помогаем. Вся нога у него окровавленная, перебинтованная, грязная... Он идёт, а у него слёзы... И у меня слёзы. У него от боли, у меня от бессилия, что я не могу помочь. Идём оба рыдаем...

В госпитале нам, комсомолкам, сказали, что мы будем санитарной дружиной. Был страшный дефицит бинта. Мы использованные бинты стирали, кипятили в котле, вешали сушить, а потом сидели их сматывали. За пациентов без рук письма писали под диктовку. Организовывали самодеятельность: кто пел, кто танцевал. Развлекали раненых.

Работали мы в три смены — с 12 ночи до 8 утра, с 8 утра до 4 дня, или с 4 дня до 12 ночи. В госпиталь и после ночной ходили. Там нам давали по кусочку хлеба и чай с сахарином, подкармливали. Мы ведь голодные: всю ночь у станка стояли! Помимо этого на комбинате шло строительство. Строилась пятая доменная печь. Мы ходили на субботники. Работали подсобными рабочими. Очень много мы пережили, всего и не расскажешь.

Я знаю, что по окончанию войны Вас наградили медалью «За доблестный труд»...

— Медаль дали сразу после окончания войны, но мы не придавали наградам никакого значения. Нам главное было, что закончилась война. Столько страданий перенесли люди, словами не выразишь! Иногда были такие трудности, что думаешь, ну как же выйти из этого положения, как выжить?!

9 мая 1945 года я помню хорошо. Был солнечный день. Я стояла у станка, в утреннюю смену. Вдруг подбегает одна девчонка и кричит: «Конец войны! Конец войны! Сегодня день победы! День победы!». Я продолжаю доделывать снаряд. А она кричит: «Все бросайте работу! Все бросайте работу! Война закончилась!». Все от станков отскочили, начали рыдать, плакать, смеяться. Мы столько ждали этого, мы устали от всего! Поэтому у нас были слезы радости. Я вытаскиваю свой снаряд и кричу: «Это мой последний снаряд — снаряд Победы! Больше я никогда в этот цех не приду!».

Послевоенные годы тоже были нелегкими?

— Когда закончилась война, ещё карточки были. И в 46-м, и в 47-м, и в 48-м... Это были трудные годы. Так же не было продуктов, так же ночами стояли в очередях за хлебом. А когда отменили карточки, первое, чем меня угостили, — это абрикосовым джемом. Соседи купили его по очень высокой цене в коммерческом магазине. Я до сих пор помню вкус этого джема. Все-таки первое мое послевоенное лакомство. Чуть позже одна женщина дала мне конфетку «Золотой ключик». Это было что-то!

А во время войны, какие там сладости! Мы о хлебе думали. Мечтали досыта им наесться. До сих пор я не могу кусочек хлеба выбросить.

Вот такая жизнь была. Без детства, без юности. Их у нас война отобрала.

Комментарии